ИНТЕРЕСНО, СКОЛЬКО МАЛЕНЬКИХ ПОПУГАЙЧИКОВ РОДИТСЯ У ПАПАГЕНО И ПАПАГЕНЫ?

По моим подсчетам – двадцать четыре. Но не буду раскрывать тайны, знакомить читателей с методикой подсчета. Кто сам догадается – тому приз. Шоколадку или попугайское перышко.

В Самарском академическом театре оперы и балета состоялась премьера оперы Моцарта «Волшебная флейта».

Режиссер Михаил Панджавидзе припугнул будущих исполнителей и потенциальных зрителей: петь будем по-немецки. Ох, сказала публика.  Солисты и хор почти ничего не сказали. Спросили только, кто им будет немецкое произношение ставить.

И вот героическое намерение с волшебной скоростью воплощено в жизнь. Наши безотказные певцы, усовершенствовавшись  в  итальянском на материале пяти итальянских опер, перешли к немецкому. Правда, часть публики (самая снобистская) морщит носы: ох, что-то произношение у них немецкое не очень… На что я отвечаю: подождите, вот споют еще Вагнера, а может, еще… ну, скажем, Берга, Хиндемита, Орфа – вот и будет вам безукоризненное немецкое произношение. Всё еще впереди.

Вообще-то кровь  в жилах застывала при одной мысли о том, как они зингшпиль будут разучивать. Это какое же количество текста на незнакомом языке надо будет запоминать! В   жанре  зингшпиля не только поют, но и много разговаривают. Очень много. Как  в оперетте (которая из зингшпиля в свое время и выросла).

Особенно много и  быстро разговаривают в «Волшебной флейте». Просто даже, скажем невежливо, безостановочно болтают. (Это, кстати, одна из важных сюжетных  линий «Флейты»: болтовня и как с нею бороться. Представитель этой многословной, быстрой болтовни, захлебывающейся, как птичье щебетание – птицелов Папагено). «Папагено – он ведь попугай», — послушав его немного, догадывается каждый слушатель. Каждый режиссер тоже догадывается. Догадался, конечно, и наш Михаил Александрович. Одел Папагено в красно-желто-зелено-фиолетовый наряд, посадил в золотую клетку, заготовил роскошный золотой полог. Когда болтовня Папагено нарастает в ужасающих размерах,  клетку  с ним просто задергивают золотым покрывалом.

А о чем болтает Папагено? Много врет… Женить бы его… Прокомментирую только один момент. Постановки М. Панджавидзе  не «осовременивают»  сюжет,  не искажают оперного либретто, но в то же время иногда позволяют себе чуть увильнуть в сторону. Чуть увильнул и здесь – поэтому хочется досказать не уместившегося в спектакль.

В разговорных эпизодах много мелких забавных деталей.  Разговорные вставки режиссер решительно отрезал – по-русски разговаривать как-то, вроде, не в стиле. По-немецки – тоже что-то непросто. Не таков все же  наш уровень знания немецкого. Поэтому краткий пересказ сюжета режиссер поместил в супратитры.  В них, естественно, не все происходящее входит. А происходит там с Папагено вот что. Самое начало оперы – лирический герой Памино просит спасти его от страшного змея. Спел это своё «Спасите!» и упал в обморок. Змея прикончили три дамы – свита Царицы ночи. Памино очнулся – дам на сцене уже нет, а есть Папагено. А где же змей? Ах, вот он, неизвестно кем убитый. Кто таинственный спаситель Памино? Попугаи соображают быстро. «Я, — говорит Папагено. – Как – ты? Как же ты его прикончил? У тебя и оружия нет! – А у меня руки очень сильные. Придушил его!» Три дамы подслушивают этот разговор  и возмущаются. Вешают в наказание замок на уста человеку-попугаю. Пусть не хвастается, не присваивает себе чужих заслуг, не врет, не болтает попусту. Тут звучит знаменитая ария Папагено с закрытым ртом.  (У нас не замок на уста вешают, а просто пологом клетку задергивают).

Герой, стало быть, не должен быть болтлив. Болтовня – это не для Настоящего Мужчины. Мужество, верность, сдержанность – вот качества, которые человек должен обрести перед тем, как  вступить в брачный союз.

Вот уже и начала просвечивать красная нить, проходящая через весь этот сюжет. А сюжет пестр, как попугай – зеленый, красный, желтый, фиолетовый. Ухватимся за красную нить, вытащим ее на поверхность.

Вот она. Брачный союз, гармония мужского и женского начал.

А откуда она берется, эта гармония? Для этого незрелая любовь, скороспелость человеческого чувства, ненадежность – весь этот сырой жизненный материал должен пройти некую закалку. Пройти огонь, воду и медные трубы.  И обрести мудрость.

Путь к мудрости пролегает через глупость. К мужеству – через трусость. Ну и так далее (сами, небось, умеете контрастные пары строить). Зеркала отражают жизнь, попутно, как известно,  ее искажая (как это у Георгия Иванова? «Друг друга отражают зеркала, попутно искажая отраженья»?) Конечно, без мутноватого зеркала не обошлось и в реквизите нашего спектакля.

Да ведь и сама опера Моцарта – пародия. Например, на разные жанры оперных арий. Вот есть ария-ламенто. Жалоба, плач. Ее распевает Памина. А потом и Папагено, безуспешно разыскивая свою Папагену, будущую жену, попугаиху-самочку, впадает в отчаяние. Поет арию ламенто и достает веревку. Вешаться будет. Пародия – и обе арии и Царицы ночи. Особенно знаменитая ре-минорная. Это ария мести. В опере эпохи барокко арии мести пели всерьез, здесь же – не вполне всерьез. Все эти злобные стаккато, как гвоздики, втыкаемые  в роскошные колоратурные  рулады. Голос словно передразнивает какой-то оркестровый инструмент. Флейту? Да может, это она сама, Царица ночи, и есть флейта, волшебным образом обернувшаяся живой женщиной?

(Тут место для выражения благодарности Ирине Янцевой – нашей изумительной вокальной «флейте», нашей Царице ночи. Потрясающе свободная и изощренная виртуозность – голос парит в небесах, порхает, как птичка, над всеми этими толстыми пестрыми попугаями-Папагено).

Кому мстит Царица ночи? В кого надо воткнуть нож? Ножом должен быть убит Зарастро – муж и отец ее дочери Памины. Супружеская ссора – результат разных взглядов на воспитание ребенка. Мудрый и не мелочный Зарастро считает, что   Царица ночи своей суетностью Памину только испортит. Женское воспитание и девочкам не на пользу.

Сверкающий бурный, но холодный, как ночная гроза, темперамент Царицы ночи… Сияющий свет непроницаемого спокойствия Зарастро… Верхний край диапазона колоратурного сопрано – и нижний край басового диапазона… День и ночь, сияние и мрак… Моцарт строит  космос. Создает Вселенную. Как это в начале Библии, в книге Бытия: «И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды». Сияющее солнце мудрости Зарастро (сияющий темным блеском бас Андрея Антонова) растворяет в себе и освещает непроницаемую ночь своей царственной супруги. Феминистки, где вы? Ау! Женщина – создание легкомысленное, неуравновешенное, подверженное необоснованным приступам гнева, в семейной жизни второстепенное. Муж, Солнце – главное светилоРежиссура М. Панджавидзе, на первый взгляд, более или менее аутентичная, вполне уважительная к замыслу Моцарта, на глазах превращается в пародию. Пародия на пародию. А минус на минус дает плюс. Царица ночи и мудрец Зарастро на поверку – просто супруги. Вся таинственная волшебная история – просто домашний рождественский спектакль. Бюргерский уют, семейная гармония, сверкающие, натертые к празднику паркетные полы… Батюшки мои! Это же тоже пародия! Да уж не на  «Щелкунчика» ли? Вот и елка на сцене – и, как в «Щелкунчике», она  то растет волшебным образом, то уменьшается.  В балете Чайковского сценограф сделал маленький театр – его дарят кому-то из детей, и он тоже волшебным образом вырастает. Сначала – метра полтора, потом – во всю сцену. И он… бело-синий! Что в данном контексте важно. Случайно ли так совпало – но «Флейта» разыгрывается у нас на Малой сцене. Это она только так называется – Малая. на самом деле она очень большая, чуть меньше основной сцены. И очень красивая. Белое в интерьере зала эффектно сочетается с синим, сверкают ярким белым светом хрустальные люстры. Словно весь зал – третья фаза роста маленького барочного театра из «Щелкунчика».

Простите меня, Михаил Александрович, я увлеклась. Возможно,  вы и не гнались за этими эффектами. Мало ли что музыковед из спектакля вычитает…

А вот что вычитывает режиссер из музыки. Увертюра, как мы помним, делится на два образных слоя. В одном —  торжественные аккорды. Мудрость Зарастро, символика таинственных обрядов… В другом слое – щебечущие, подпрыгивающие стаккато… Неутихающая суета жизни, размножение попугайчиков-Папагено…

А в постановке – тоже два слоя. Быт немецкой семьи – по эту сторону. А по  другую сторону рампы – тайна и вечная красота. Блестящий вокальный состав – яркий, полетный тенор Памино (Анатолий Невдах), нежное, проникновенное, затрагивающее самые глубины сердца сопрано Памины – Татьяны Гайворонской, несравненная И.Янцева, светлый, обаятельный Зарастро – А. Антонов… Хороши и Папагено-Г.Цветков  с его порхающей, как бабочка будущей женушкой Папагеной-Наталья Бондарева.

А в немецком семействе никакой тайны и красоты. Только взаимная любовь, уважение, протестантское трудолюбие. В инвалидном кресле выкатывают дедушку. (В постановке на него нахлобучивают белую бороду и волшебную шляпу Гэндальфа – не лаптем мы щи хлебали! Читали Толкиена! Да и Зарастро у нас частично, как мы догадываемся, Дамблдор – в Распределяющей Шляпе, прекрасный седобородый волшебник из «Гарри Поттера»). По ходу дела ему придется петь партию глашатая в спектакле – но как же бедняжка-дедушка, в своем почтенном возрасте, свою память насиловать  будет? Любящее семейство изготовило для него подспорье – большущий реквизитный фолиант, в середину которого вклеена распечатка его арии – пой себе на здоровье, немецкий аксакал… Кстати, шутка оборачивается правдой – в роду у нашего солиста, Зураба Базоркина, кроме величественных кавказских аксакалов, ингушских князей,  течёт немецкая, английская, французская, итальянская кровь

Чем меньше роль, тем более крупному артисту у нас в театре ее поручают. Вообще-то, если разобраться… Моисей, составляя Книгу Бытия, полагал: Солнце – светило самое больше, Луна, его небесная супруга – поменьше, ну а звездочки-дочки – рассыпчатая мелочь.. Но это я ведь не об астрономии. Это о третьестепенной в сюжете фигуре. О первостепенном певце и актере Валерии Бондареве. Звезда-гигант с годами куда-то за край Вселенной отдалилась, и нежный звонкий тенор В. Бондарева, нашей оперной звезды… Но вернемся к самым низменным материям. К полам.  Чтобы в немецком доме паркеты блестели, надо их натереть. Вот Валерий Григорьевич выносит полотерскую щетку, вдевает в нее ногу…  И мир вокруг гаснет. И в мире — только он, Валерий Бондарев. Увы, через секунду-другую вместе с полотерским причиндалами покидающий сцену. И еще несколько крошечных эпизодиков с его участием. Сверкают, как звездочки. Поближе сунешься – наверное, сожжет своим сиянием. А не  о нем ли его символистский тезка Валерий Брюсов писал:

От луны лучи протягиваются,

К сердцу иглами притрагиваются.

В этом блеске — все осилившая власть,

.Ну что это как Брюсов написал? Смерть, тишина, что-то обескрыливается и умирает… Свидетельствую: никто не обескрылел, наоборот, В. Бондарев окрылил в который раз своих бесчисленных, как звезды  на небе, поклонников.

В пространстве Малой Сцены не предусмотрено почему-то оркестровой ямы. Там бы они сидели на цепи, бедняги наши, невидимые миру слёзы.  Но ямы нет, и галерные рабы выбрались из оперного трюма на белый свет. Пришлось одеть оркестрантов в парадные белые кафтанчики, на голову – парики времен Гайдна с Моцартом. В камзольчике и паричке и дирижер Евгений Хохлов. Этакими белыми лебедями, этакими приличными людями… Простите, я опять увлеклась. Белыми бескрылыми ангелами прошествовали они за кулисы. Сейчас все они, гонимые палочкой Евгения Дмитриевича, будут вместе с солистами совершать тринадцатый подвиг Геракла. Оркестр по одну сторону занавеса играет, солисты под другую сторону поют.

Ну, не всякое лыко в строку… Как любили когда-то выражаться кондукторы – граждане, автобус не резиновый… В еще большей степени это относится к статье.  А раз статья не резиновая —  прекращаю дозволенные речи.

 

Фото с официальной страницы Самарского Академического театра Оперы и Балета

Наталья Эскина