Роковые страсти русской истории: «Царская невеста» Римского-Корсакова в Мариинском театре. Субъективные заметки культуролога

«Царская невеста» — одна из моих любимых опер. Я слушала и смотрела ее в разных записях и на разных сценах, читала пьесу Л.Мея, драматурга, в наше время практически забытого. В ней рассказывается об одном эпизоде русской истории времен Ивана Грозного, о выборе царем третьей жены из всех привезенных в Слободу девушек, «…и знатных и незнатных, числом более двух тысяч: каждую представляли ему особенно. Сперва он выбрал 24, а после 12… долго сравнивал их в красоте, в приятностях, в уме; наконец предпочел всем Марфу Васильеву Собакину, дочь купца новгородского», пишет Н.Карамзин в «Истории государства российского». Как и всякое историческое событие, которое становится основой драмы, оперы или фильма, в нем появляются новые герои, их отношения, страсти, интриги, которые интересны и понятны зрителю. Мей тоже «разукрасил» скупые строки исторического сочинения страстями, приведшими к трагическому финалу. В опере драматизм чувств усилен великолепной музыкой, которая погружает нас одновременно и в мир некоего воображаемого исторического прошлого (поскольку любая интерпретация истории всегда дополнена воображением художника), и в мир вечных человеческих чувств – любви, ревности, мести, коварства и всепоглощающей страсти. «Царская невеста», на мой взгляд, наиболее полно воплощает весь набор оперных страстей и персонажей – властный самодержец, который, хотя и не появляется на сцене, крушит судьбы людей, страстно влюбленный опричник Григорий Грязной, готовый на все, чтобы добиться взаимности девушки, которую полюбил, лирический герой — жених Марфы Иван Лыков, который «возвратился недавно из краев сюда заморских», нежная и невинная Марфа и страстная, отчаявшаяся возлюбленная Грязного Любаша, коварный «чужеземный лекарь» Бомелий и властный Малюта Скуратов, любящий отец Марфы купец Собакин. Несмотря на это, опера практически не исполняется за рубежом, хотя ее исторический колорит, соответствующий всем оперным условностям сюжет, прекрасные арии и ансамбли, казалось, бы, должны были привлечь западные театры, все чаще обращающиеся к операм славянских композиторов. Возможно, дело в том, что опера слишком «русская», как по мелодике, так и по сюжету, который связан с конкретным эпизодом истории и плохо поддается модернизации, без которой не обходится большинство современных постановок. Возможно, время этой оперы на мировой сцене еще не пришло.

Возвращаясь к спектаклю в Мариинском театре, на котором я побывала 19 января, сразу скажу, что у меня была особая причина приехать в Санкт-Петербург, чтобы увидеть и услышать еще одну версию оперы – я хорошо знаю режиссера Александра Кузина, поставившего этот спектакль, и отношусь к нему с большой личной и творческой симпатией. Я был на спектаклях и занятиях Александра Сергеевича в Ярославле и в Москве, беседовала с ним о проблемах классики на современной сцене, о театральном образовании, о различных аспектах творчества режиссера в наши дни. Мои беседы с А.С.Кузиным опубликованы на «Мирах Орфея» (https://orfeiart.su/?p=704) и в журнале «Культура культуры», а их основой послужил спектакль «Лес», поставленный им в Ярославском театре им. Ф.Волкова. Хотя в целом я несколько скептически отношусь к современной тенденции постановки опер драматическими режиссерами, но, зная отношение А.С.Кузина к русской классике, его глубокое уважение к первоисточнику, постановка «Царской невесты» в Мариинском сразу заинтересовала меня. К сожалению, я не смогла попасть на премьеру в июне 2018 г., так что с опозданием поздравляю Александра Сергеевича с этим спектаклем сейчас.

Перед спектаклем я вновь возвращалась к проблеме постановок исторических сюжетов на оперной сцене, к возможностям модернизации сюжета, к границам творческой интерпретации и проблемам аутентичности. Я прочитала о концепции режиссера, которую он выразил так: «Мы ставим не бытовую драму, мы ставим трагедию в духе Шекспира. Все главные герои – и злодеи, и жертвы – погибают, пусть даже не все на глазах у зрителей. Смерть – закономерный итог истории, в которой герои ведомы страстью обладания. Для меня как режиссера важно найти внутреннюю мотивацию поступков каждого героя. Маниакальное “мне нужно” – вот что движет опричником Григорием Грязным. Любаша страстно желает вернуть любовь Грязного, так же страстно и так же страшно, как античная Медея. Бомелий, умный хищник, ловит удачно подвернувшуюся добычу. Над этими людскими “хотениями” – самодурство царя, возжелавшего жениться в третий раз. Ни в чем не повинными жертвами страшной игры страстей становятся почти дети – Иван Лыков и Марфа, так похожая на Офелию, в том числе в своем безумии. Музыка Римского-Корсакова придает драме Мея такой масштаб, что любое дешевое осовременивание только понизило бы ее градус. С другой стороны, мелочный историзм помешал бы воспринимать происходящее как правду. Для трагедии такого масштаба нужно пространство, и мы вместе с художником решили создать это пространство на сцене. Артистам не за что спрятаться, нет никаких бытовых подробностей – ни иголочки с тряпочкой в руках, ничего. Мы не “мусорим” ненужными деталями, солисты должны быть всегда в центре внимания, крупным планом. Это спектакль внятный, ясный, прозрачный, с графичной пластикой, спектакль о любви, о том, как она, превращаясь в страсть, начинает убивать».

Я совершенно согласна с трактовкой оперы как трагедии шекспировского размаха. Обреченность героев усилена тем, что их судьба предопределена не только столкновением страстей и характеров, но и внешним миром, властью, против которой все они бессильны.  Много раз, слушая увертюру к «Царской невесте», я ощущала этот трагизм, мощной волне которого противостояла удивительной красоты лирическая мелодия, хрупкость которой так легко уничтожить силам судьбы. И вот я в Мариинке, в новом здании «Мариинский-2», в котором я первый раз. Сразу скажу, что лаконизм оформления спектакля полностью соответствует современной архитектуре зала. При всей моей любви к «аутентичным» постановкам, я понимаю, что расписные горницы и палаты смотрелись бы в этом зале наивно и неправдоподобно. Режиссер выбрал минималистский фон и «аутентичные» костюмы, подчеркивая этим «вписанность» исторических событий во вне-временной контекст. Цветовая гамма меняется в соответствии с эмоциональным тоном той или иной сцены. Контраст геометрической сценографии, подходящей по стилю для древнегреческой трагедии, и яркой избыточности костюмов и деталей быта создает впечатления окна в причудливый мир, в которое смотрит наш современник, следуя за поворотами сюжета и наслаждаясь чудными мелодиями арий и ансамблей. Как и сказал сам режиссер, исполнители находятся наедине со зрителем, как на концертной сцене, без помощи многочисленных сценических деталей, свойственных «аутентичным» постановкам. Но в то же время они – не наши современники, они одеты в костюмы, соответствующие не только эпохе Ивана Грозного, но и стереотипам «русскости». Вся идея постановки выражена в визуальном оформлении конца увертюры. Режиссер не стал, подобно многим современным постановщикам, «раскрывать» суть оперы в пантомиме под звуки музыки, но в конце показал две контрастные фигуры – одетого в черное Грязного и белую фигуру девушки, восходящую ввысь и растворяющуюся как недостижимое видение. Обреченность страсти Григория и невинности Марфы становятся доминантой всех последующих событий. Занавес, который оформлен в стиле бревенчатого сруба или частокола становится линией раздела между «временем зрителя» и временем действия. По ходу всей оперы Грязной остается в своем черном одеянии, не только потому что он – один из черных зловещих фигур опричников, несущих страх, где бы они не появлялись, а потому что они подчеркивают мрак его души, в которой проблески надежды на свет и радость тонут во всепоглощающей страсти, приводящей к гибели и его самого, и тех, кто стал у него на пути.

Я не задавалась целью рассказывать об исполнителях в этом спектакле, поскольку меня интересовала исключительно режиссерская концепция. Тем не менее, Владислав Сулимский в роли Грязного показал свой вокальный и актерский талант, о котором не могу не сказать несколько слов. Я была знакома с творчеством этого певца только по записям, и меня покорил не только прекрасный голос, богатый оттенками, но и полное соответствие артиста драматическому образу, достигающего в последнем акте истинно  трагического звучания. Сулимский известен своими успехами в вердиевском репертуаре, и это не может не ощущаться в сцене признания Грязного в своем преступлении, убийства Любаши и прощания с погубленной им Марфой. Но именно в этом произведении оперные страсти вполне уместны, образ вызывает и сопереживание, и восхищение, и сострадание, и ужас – все эти эмоции переданы с блестящим мастерством и редким ощущением истинной трагедии незаурядной личности.

Возвращаясь к постановке, мне хотелось бы сказать о некоторых спорных моментах, которые не вызывают у меня ни полного отторжения, ни согласия. Еще раз повторю, что постановка минималистская, приближающаяся к концертному (или, как сейчас часто бывает, «полу-концертному», semi-staged) исполнению. Костюмы героев, которые соотносят действие с исторической эпохой, составляют контраст с графическим обрамлением сцены, что также вполне понятно. Но, на мой взгляд, «песенники и песельницы» в доме Грязного, развлекающие гостей, одетые в раззолоченные костюмы, подходящие для фольклорного ансамбля, выбиваются из общей стилистики постановки. (Художник по костюмам – И.Чередникова) То же самое можно сказать и о хоре опричников, в их черных одеждах, с мохнатыми шапками, которые тоже похожи на хоровой фольклорный коллектив. Можно предположить, что в этих стереотипах «русскости» присутствует постмодернистская ирония, но вряд ли она уместна в таком пронзительно трагическом сюжете. Такое же недоумение вызывают атрибуты русской парной и раззолоченный пиршественный стол в сцене пирушки. Мне сложно дать однозначную оценку этим отступлениям от общей стилистики и настроя спектакля, возможно, они являются отсылкой к мифологичности исторического воображения. Все представленные события и герои, кроме небольшого исторического эпизода, легшего в основу оперы – результат воображения драматурга, либреттиста, композитора, которые писали в конце XIX века о событиях века XVI, а современный режиссер, в свою очередь, включает свое историческое воображение. В любом случае, исторический сюжет всегда требует интерпретации, воображения, творческих поисков, и Александр Кузин дал свои ответ на задачу современной интерпретации оперной классики, которая в этом спектакле не потеряла ни своего смысла, ни своей красоты, ни силы своего воздействия на современного зрителя и слушателя.  

Екатерина Шапинская.